– Да.
– На что же вы надеялись?
– Не понимаю.
– Что, по-вашему, сделала бы убитая, узнав о вашем обмане?
– Не знаю. Пожалуй, ничего бы не сделала. Мне было жаль ее… Очень жаль.
– А ваша жена знала о ней?
Пущак взглянул на него с удивлением.
– Я ничего ей не говорил, зачем?
– Почему вы скрывали от нас эти факты во время первого допроса?
Пущак пожал плечами.
– Скрывал… Мне это как-то и в голову не приходило. Я все время хотел рассказать, но когда увидел свою фотографию и подпись… Мне было трудно, пан…
– Вы свободны, – сказал Кортель.
Поручик Соболь принес словесный портрет грабителей. Сказал Кортелю, что оповещение о розыске преступников разослано. Один из тех типов, хорошо описанный Скельчинской, напоминает Желтого Тадека. Кортелю нетрудно было его вспомнить. Желтый Тадек месяц назад вышел из тюрьмы. Сидел sa кражу со взломом. Аналогичный случай. И техника та же: оконное стекло в форточке было вырезано алмазом. Инспектор посмотрел на словесный портрет, потом на фотографию. Сходство было несомненным.
– Я полагаю, – сказал Соболь, – что Желтый Тадек постарается на время исчезнуть из Варшавы.
– Видимо, да, – пробормотал Кортель, думая уже о другом…
II
Да, это возраст… А возраст в его профессии штука опасная. Станислав Кортель хорошо это понимал. Двадцать пять лет он отдал милиции, продвигаясь по службе медленно, но без излишних трений, какие были у многих младших его коллег. И заслужил доверие и уважение как своих ровесников, так и молодежи. В его адрес нередко говорили: «Кортель опять сомневается» или: «Кортель опять усложняет». Это его не смущало. А дело между тем рассматривалось повторно, выяснялись неясности и просчеты следствия. Потом о Кортеле обычно забывали.
Именно в этой склонности «усложнять» дело видел инспектор уголовного розыска Кортель причину своего медленного продвижения но службе. А его лучший друг, Беганьский, объяснял это тем, что Стася попросту не замечают из-за его невзрачной внешности, низкого роста, слабого голоса и постоянного отмалчивания на собраниях. Но Кортель, ко всему относясь серьезно, принимал за чистую монету иронию друга и становился все более замкнутым. «Склонность усложнять, – грустно размышлял он, – нет, это судьба…»